Он и ты
Зачем вместе вы?
Дома ждет его другая
А для тебя игрушка он - пустая!
Вам хорошо вдвоём
И он во вкусе твоём
Но... что-то не так
Хотя все это пустяк
Можно любить, можно играть
Но не стоит боль никому причинять
Не виновата та другая
А ты, дорогу ей перебегая
Жизнь их ломаешь,
И сама не замечаешь
Что все обман кругом
И вам не быть втроём.
Замкнуть нельзя весь этот круг
И он тебе давно не друг.
Уйди, оставь ты их,
Оставь двоих.
А вместе им быть или не быть
Уж не тебе судить.
Есть слово в жизни нашей
Оно меняет всё
И сводит нас с ума
Ломаешь жизнь
И понимаешь, виновата сама!
Отношения строятся,
Но вдруг все рушится!
Ссора, и снова
Опять не те слова.
И ты понимаешь
Виновата сама!
Любишь? Ненавидишь?
Ты еще не знаешь.
Просто ты его не понимаешь.
И вот опят сидишь в слезах,
И вот опять одна
И снова ты понимаешь
Виновата во всём сама!
Любила? Играла? Не знала.
Но слишком поздно все осознала!
И его уже не вернуть
Упрямо шепчешь: «забудь»
Но все же ты его простила
Ты ведь его очень сильно любила.
Любовь, как зверек
Напуганный. Сжавшись в комок
Сидит, боясь вздохнуть,
Чтоб призрачное чувство не спугнуть
Дрожит от страха
В ожидание очередного подвоха
Ему страшно, но уже не больно
Как будто кто-то дал команду «вольно»
Его душа лишь поле пепла
Нет больше там ни света ни тепла,
Но память еще жива
Как ОНА там жила.
Когда душа цвела
Когда ОНА еще не умерла
Пустота одна теперь
Нет в душе ничего поверь
И это чувство - ожидание
С жизнью лишь прощание
Не страшна физическая боль,
Сколько хочешь сыпь на рану соль
Что хуже может быть?
Чем понимание, что не сможешь больше его любить...
Как рассказать? Как объяснить?
Как дверь души моей открыть?...
Да, согласна, бываю иногда не права,
Не то, что бы груба, а просто холодна...
Но, малыш, пойми
Это все от большой к тебе любви!
Может, думаешь, что мне все равно,
Но поверь это совсем не то...
С каждым днем люблю все сильней,
И от этого на сердце еще больней...
Что ты видишь? А что из этого знаешь?
Может, все-таки меня не понимаешь?...
А ведь я ночами не сплю
И горько в подушку реву...
Я ничего не хочу запрещать,
Лишь хочу от невзгод оберегать!...
Просто знать, что придешь живым,
И что ночью снова будешь моим...
Моя любовь сильней меня,
Я стала частичкой тебя...
Меня другие не интересуют,
Лишь твои прикосновения волнуют!...
Я готова все, что есть отдать,
Лишь только б ночью с тобой спокойно рядом спать...
Если б знал ты, как взгляд твой заводит,
Как слова с ума твои сводят...
Я готова на весь свет кричать,
И от боли душевной рыдать...
Когда между нами холодок пробегает,
Мое сердечко замирает.
Я боюсь тебя потерять,
Ты должен это узнать!...
Не знаю, понял ли ты строчки, что я писала выше,
Но я дождусь ответ в ночной тиши...
Я надеюсь, что всегда буду рядом с тобой,
Я знаю ты только мой!!!
Я сама себе чужая
Я не хорошая и не плохая,
Просто я сама себе чужая.
Я и огонь, я и вода
И я твоя не навсегда.
Я жить умею только страстью,
Но это не мешает счастью.
Меня нельзя любить
И невозможно никогда забыть,
Я свет в окошке, молния на ясном небе
Гроза весенним теплым днем.
И не понять увы тебе
Когда уйду, меня ты не найдешь и днем с огнем,
Как дымка я растаю,
Но след в твоей душе оставлю
Пусть не любил меня всерьез,
Но ты прольешь не мало слез.
Я лишь осадок на душе
Я только миг в твоей судьбе
Я не хорошая, я не плохая.
Просто я и для тебя и для себя чужая.
Что ты испытаешь,
Когда узнаешь?
Шок? Радость? Страх?
Что будет в жизни на весах?
Ты счастлива? Испугана?
И эта новость так негаданна неждана...
Хотела ты ль его?
Ребенка своего?
Каждой из нас знакомо это чувство
А иногда бывает грустно.
Мечтает мамой стать любая!
В 17лет? Нет, я не такая.
Его хотела не хотя!
Жду теперь его любя!
Малыш не в чем не виноват!
Хороший у него отец иль гад?
Ты изменилась на глазах,
Теперь все время ты в слезах,
Стала взрослой в одночасье,
И ты не знаешь это ль счастье?
Трудностей боишься,
И на себя немного злишься...
Его отец, кто он такой?
Парнишка ставший для тебя мечтой!
Вы не враги и не друзья
Ты для него всего знакомая,
И я клянусь сама себе,
Он не узнает обо мне!
Не узнает, что нас уже двое,
Что под сердцем у меня его родное!
Я справлюсь, я сильней!
Ему же будет в 1000 раз больней!
Я про ребенка не скажу!
Я так решила! Я так хочу!!!
Его люблю я и сейчас,
Но он уже никто для нас...
Когда я жил в той прошлой жизни,
Где были ярче небеса
Во мне порой бродили мысли:
Зачем пришел на землю я?
Зачем даны печаль и радость,
Зачем мне счастье и тоска?
Зачем порою жизни сладость,
Зачем порою - маята?
Зачем тревоги и заботы,
Не о себе ,а о других?
Зачем безудержные взлеты
От чувств каких-то неземных?
В чем смысл бытия земного
понять хотелось до конца...
Быть может в жизни этой новой
Познаю смысл этот я?
Всё просто, всё просто - к чему усложнять?
Пейзаж городской. Ветерок сыроватый.
И в общем смешно на ненастье пенять
И в чём-то погоду считать виноватой.
Так надо: чтоб улицы были пусты,
Снежинки несло без числа и порядка.
Но время устать от своей немоты
И явь эту впитывать жадно и сладко.
Но время - устать от бесцельности дней,
От мелочи собственных жалких стремлений
И жить напряжённей, цельней и больней,
Искать откровений и петь откровенней.
Ты личные боли поглубже упрячь,
Почувствуй: на фоне вселенской тревоги
Так призрачны крохи твоих неудач,
Игрушечны беды, и драмы убоги.
Уж лучше, пока не остыла душа,
Послушай хотя бы бессонницы звуки:
О чём-то снежок шелестит, мельтеша,
О чём-то деревья молчат, многоруки?
О вечном, о вечном - снежит у щеки,
О хрупком, о зыбком, - встревоженно-алы,
Горят, как людского тепла маячки,
Случайных, бесшумных машин стоп-сигналы.
Покуда мгновеньям дано приобщать
Нас к новым, немыслимым высям и глубям,
Покуда мы ждём, негодуем и любим -
Всё сложно, всё сложно, нельзя упрощать…
Она пришла на рассвете, голая, с распущенной гривой золотых
волос, тяжело опустилась рядом, на кровать, молча лаская его прозрачностью русалочьих глаз, томя презрительной полу-улыбкой, полу-усмешкой. Положила крепкую маленькую ладонь Фёдору на грудь, погладила не спеша и вдруг с силой надавила жёсткими пальцами… аааа…стерва… Горячо зашептала, навалившись грузно:
- Худо тебе, Федюша? А мы тебя заждались… Сыночка спрашивает: «Где папка? Где папка?» Ты ведь, Феденька, нас двоих тогда убил, с ребёночком. Мальчик у нас… сыночек… Как ты хотел… Помнишь?
Фёдор заметался во сне, задышал прерывисто, захрипел, всхлипнул, сбрасывая свинцовую руку жены:
- Уйди, ради Христа, уйди… Уйди…
…На кухне горел свет. Мать суетилась у плиты: пироги затеяла с
утра пораньше. Вкусно, как в детстве, пахло сдобой, мочёными яблоками, запаренной калиной.
- Встал уже, сына? С днём рождения, мой хороший, - мать обняла его, целуя в небритую щёку, - ой, да колючий какой, ты бы ещё отдохнул, я гостей созвала к обеду.
- Зачем, мам? Не бог весть, какой праздник. Лишнее это.
Фёдор поморщился, запивая таблетки.
- Плохо, да? Ты сядь, сядь, я тебе сейчас чайку с пирожком.
Старушка засуетилась вокруг сына. Тот поймал её за руку и попросил:
- Не надо, мама, ничего не надо, не хочу. Надька за мной сегодня приходила. Видать, мне скоро в дорогу последнюю собираться.
Охнув, мать опустилась на табуретку:
- Ишь, чего удумал! Тебе ещё жить да жить! Если кому и должно уходить, так это мне, зажилась уже, восемьдесят годков. Хватит, одного сына схоронила. А тебя не отдам!
Старуха заплакала, запричитала: «Господи! Господи! Не забирай!»
Сыновья у бабы Глаши были, как на подбор: богатыри и здоровяки. Но только снаружи, а внутри – хворые оба, с молодых лет сердцем мучились. Старший, Сашка, весельчак-балагур, помер на операционном столе. Тромб оторвался, и нет мужика. Младшенького, Федюшку, мать любила больше Сашки. Опекала и баловала, как могла, и когда пацаном был, и когда уже повзрослел, и сейчас, когда постаревший и больной, по амнистии вернулся из колонии строгого режима. Вернулся умирать.
Тогда, много лет назад, в зале суда, она не плакала, окаменела.
Сватья вцепилась ей в волосы, плевала в лицо: «Мать убийцы! Ты родила убийцу, будь проклята! Пусть Господь покарает тебя и твоего ублюдка!» Все эти годы баба Глаша исправно ходила в церковь замаливать сыновний грех. Ставила свечки и неистово просила: «Боже милосердный, верни мне сына живым…» Строго постилась. И ждала. Ждала.
Сноху, что тут говорить, мать недолюбливала. Надежда казалась ей
своенравной гордячкой из другого мира и теста. Не пара она Фёдору, ох, не пара. Другая жена ему нужна: покладистая, заботливая, а не эта финтифлюшка. Надя платила ей той же монетой: зыркнет глазищами и молчит. Фёдор мать навестить заскочит, она в машине сидит, задницу не оторвёт. И девчонки, внученьки, Ленка да Надька, больше к её родне привязаны, а бабка родная им, словно чужая: не подбегут- не поластятся.
Фёдор чувствовал эту взаимную неприязнь, сначала пытался как-то
уладить, потом махнул рукой. Но каждое слово, брошенное матерью невзначай, оседало мутным илом в его подсознании.
- Ишь, нарядилась на работу, как кукла. Это ведь работа, а не театр, и не в гости. Чё наряжаться-то?
Надежда любила тряпки, и всё-то было ей к лицу. Статная, грудастая, зеленоглазая, она будила нескромные желания у многих мужчин. Её откровенно-вызывающая женская зрелость стала бесить Фёдора до зубовного скрежета. Сначала он ревновал тайно, изнывая от подозрений. Потом стал устраивать мелкие сцены. Надежда только смеялась: «Глу-у-у-пый! Ты меня ревнуешь? Дурачо-о-о-ок!» Целовала его в нос: « Я же тебя люблю, только тебя, одного тебя!»
Первый раз он её ударил прямо в гостях, когда увидел, как она
заливисто хохочет из-за какой-то дурацкой шуточки двоюродного братца. Голову запрокинула, глаза блестят, противно смотреть, как гарцует-красуется перед чужим мужиком! Тогда она собрала девчонок и хотела уйти к родителям. В ногах валялся, вымолил прощение. Фёдор мрачнел и терзался сомнениями всякий раз, когда жена выходила из дому, шарился в её сумке, искал доказательства измены, звонил по сто раз на дню на работу, встречал её по вечерам. Надежда стала реже смеяться ( не хочет, насмеялась с кем-то, где-то, молчала больше ( наговорилась с хахалем.
В тот день, перед самым Новым Годом, он затопил баньку на даче.
Надежда пошла в первый жар. Когда Фёдор открыл дверь, она собиралась мыть голову. Искрящийся русый поток волос, крепкие бёдра, тугие, налитые груди с торчащими розовыми сосками, полные красивые ноги… Он обежал взглядом всё это великолепие женской плоти, и … застопорился на огромном, на всё колено, синяке. Не помня себя, рванулся вперёд, яростно наматывая на кулак тяжёлые пряди её волос, сбил с ног:
- Ах ты, сука, *бит твою мать! Откуда это?
- Что, что это? Пусти, больно! – жена извивалась скользкой огромной змеёй.
- Не прикидывайся! Синяк откуда? Шлюха! – Фёдор орал, сильнее сжимая кулак.
- А-а-а-а-а-а, не зна-ю-ю-ю, стукнулась, наверное, где-то, отпусти, изверг, Федя-а-а-а-а, Феденьк-а-а-а-а-а, а-а-а-а, помогите!
- Кому ты давала раком, б**дь? Ну, отвечай, мразь, убью и тебя, и любовничка твоего, поганого! Кто он?
В слепом безумии припадка ревности он бил её кулачищем по красивому, искажённому болью и страхом, лицу, пинал ненавистное прекрасное тело, которое могло принадлежать ещё кому-то, кроме него. Сначала Надежда прикрывала голову почерневшими руками, кричала, умоляла, отталкивала вконец озверевшего мужа, потом выдохнула:
- Сволочь, детей пожалей!
Кровь хлынула из рта, женщи
Ни вперед, ни назад, ни вправо, ни влево.
Дальше и дальше и дальше
Шагами разной длины, чтоб не запутаться в собственной тени.
Ты идешь без цели – нет расстояний лишь время.
Куда, зачем, почему? Это для прохожих.
Ты все узнаешь в конце пути, быть может.
Быть может.
Или упадешь в канализационный люк,
Он уже открыл свою пасть и ждет
Чтобы ты упасть.
Прыг-скок.
Стоп – в левом кармане дыра, а в правом и того больше,
Перебирай свою мелочь в ладонях.
Ты есть у нее, она у тебя.
Цок-цок.
Сверху ленивые облака, внизу удивленно-равнодушные взгляды прохожих.
Ты умрешь, и они умрут.
Куда все идут?
Напрасный труд.
Перебирай свою мелочь в ладонях. Ты проживешь еще 10 секунд.
И больше насколько хватит воздуха.
Сколько он стоит? Не споткнись об взгляд продавца исподлобья.
Бочком.
В переулок.
Там мерзко как раз для тебя – его загодя не убрали.
Подбавили грязи, углубили лужи, налили воды.
Перекур.
Пополнив запасы,
Ты снова идешь ни назад, ни вперед, ни вглубь и не ввысь.
Дальше – туда, где умрут облака.
, молчала больше ( наговорилась с хахалем
